Короткий ответ: в 1945–46 годах никто и не ставил задачу составить полный реестр сожжённых деревень. Считали другое, другими методами и в других условиях.
Чрезвычайная госкомиссия (ЧГК) считала ущерб, а не населённые пункты.** Её мандат (1942 г.) — зафиксировать материальный ущерб государству, колхозам и гражданам в рублях для репараций и для Нюрнберга. Единицей учёта была стоимость: сожжённые дворы, скот, посевы, здания, сводившиеся в таблицы по районам и областям. Отсюда и цифра «свыше 75 млрд руб.», которая упоминается в интервью. Список деревень с именами при такой методике — побочный продукт, а не цель.
Не с чем было сравнивать.** Чтобы понять, что деревня исчезла, нужен точный довоенный перечень поселений. С ним в БССР было плохо: Западная Беларусь до сентября 1939 г. была польской, советский учёт там существовал два года и был неполным; в 1944–45 гг. Белостокскую область передали Польше, границы районов перекраивались. Особенно плохо учитывались хутора, выселки, застенки — а в западных областях их были тысячи. Хутор из трёх дворов, сожжённый вместе с жителями, физически не мог попасть в районную сводку: его не было в списке до войны и не стало после.
Некому было заявить.** Работа комиссий на местах строилась на показаниях вернувшихся жителей и сельсоветов. Деревня, уничтоженная полностью и не возрождённая, не имела ни того ни другого. Это ровно та категория, о которой в интервью говорят «сёстры Хатыни»: их находят последними именно потому, что заявителя не существует. Плюс сельсоветские книги, метрики, книги ЗАГС часто сгорели или были вывезены.
Люди были не на месте.** Мужчины — в армии до демобилизации 1946–48 гг., сотни тысяч угнанных возвращались через фильтрацию в 1945–47 гг., эвакуированные — позже. Носители памяти отсутствовали именно в тот момент, когда шёл подсчёт.
Условия работы.** Разминирование шло до начала 1950-х, транспорта не было, кадров тоже: районную комиссию нередко составляли два-три человека, работавшие неделями. Приоритетом весной 1945-го были посевная и восстановление, а материалы для Нюрнберга нужно было сдать к осени 1945-го. Плюс в западных областях до начала 1950-х шло вооружённое подполье, полевая работа там была опасна.
Немецких документов не было.** Отчёты об операциях по «борьбе с бандами», донесения полиции порядка, СД, батальонов вроде дирлевангеровского — это главный источник по каратальным акциям. Часть попала к западным союзникам, часть лежала в трофейных фондах неразобранной и закрытой. Систематическая работа с ними началась десятилетиями позже (в ФРГ — с созданием Людвигсбургского центра в 1958 г.).
Советские источники, которые дали нынешний прирост, тогда существовали, но были не для истории.** В интервью прямо названы 41 тыс. дел на пособников и около 300 тыс. фильтрационных дел. Это оперативные материалы НКВД/МГБ: закрытые, ведомственные, заведённые ради конкретных приговоров и проверок. Никто в 1946 г. не стал бы сводить их в статистику уничтоженных деревень — сама мысль об этом появилась гораздо позже, когда дела рассекретили и оцифровали.
Наконец, идеологические фильтры.** Деревни, выгоревшие в ходе боёв, от советской артиллерии и авиации или сожжённые партизанами при расправах над «пособническими» сёлами, в такую отчётность попадали плохо. Еврейские местечки и деревни растворялись в графе «мирные советские граждане». Участие местной полиции в акциях фиксировали неохотно.
Стоит добавить два уточнения по самим цифрам.
Первое: 9 200 — это не итог 1945 года. Эта цифра сама складывалась десятилетиями, в основном в 1960–80-е, через мемориал в Хатыни, книгу «Я з вогненнай вёскі» и многотомную хронику «Память», собиравшуюся по районам. То есть перед нами не «ошиблись в 1945-м», а нормальный восьмидесятилетний процесс накопления данных, где нынешнее следствие — очередной этап с новым доступом к архивам.
Второе: критерии разные. Нынешние 12 868 включают сожжённые «полностью либо частично», а старая цифра строилась на других определениях, и часть прироста — это переклассификация, а не открытие. Проверить это со стороны пока трудно: пофамильные и подеревенные списки с указанием источников по каждому пункту в открытом доступе не опубликованы, поэтому независимо перепроверить 3 668 историк сейчас не может. Часть данных наносится на публичную кадастровую карту — это, пожалуй, самое верифицируемое, что есть.