Что читаем?

Первая идея – о присоединении Крыма к Германии была испытана в 1941-1944 годах и показала свою практическую несостоятельность. «Крымская Готия» оказалась нежизнеспособным образованием. И даже построенный в 1944 году по немецким технологиям мост через Керченский пролив не оправдал себя и оказался разрушен стихией.

Вторая – отрицание вхождения в состав Украины – нашла подтверждение свой ошибочности, а на практике путем добровольной передачи в 1954 году полуострова Россией в состав Украины для его спасния, показала, что украинцы, а также оставшиеся на полуострове крымчане, а потом и возвратившиеся домой крымские татары, способны обеспечить всем необходимым и развивать Крым.

Идея третья – о строительстве спасительной «железной дороги 45-й параллели», выдвинутая Волошиным, изучена очень глубоко, и исследования показали, что такая дорога экономически возможна только при участи всего мирового сообщества, способного найти для этого нужные ресурсы, нужные технологии, обеспечить ее грузовым и пассажирским потоками. Однако, как видно из практики, участие России в этом проекте должно быть качественно иным: не военным, а политически, экономически и технологически отвечающим принципам мирового сотрудничества уровня ХХІ века. Попытки СССР, а потом уже и России, хотя бы частично решить выдвинутую Волошиным идея строительства Керченского моста, оказались безуспешными и не под силу ни СССР, ни уже и нынешней России.

Идея четвертая – о пагубности присоединения Крыма к России и ее неспособности справиться с его управлением и обеспечением подтвердилась даже несколько раз.

Во-первых, попытка России после выселения ее коренного населения в 1941-1944 годах самостоятельно справиться с возвращением его к жизни провалилась, три четверти переселенных в Крым россиян из глубинных ее областей так или иначе спасовали и возвратились на родину. Россия после 10 лет безуспешных попыток после войны возвратить Крым к жизни вынуждена была передать Крым Украине, работа которой оказалась не в пример успешнее.

Во-вторых, В 2014 году Россия, не учла урока истории, который пытался ей преподать в своем творчестве гениальный киммерийский поэт, и снова наступила на те же грабли. Уже даже короткий срок оккупации с марта по конец 2014 года явно показал новую неспособность России обеспечить Крым ресурсами и управлять регионом на современном политическом и техническом уровне. Дефицит продовольствия, нехватка энергоносителей, кризис аграрного сектора из-за неумения справиться с обеспечением водой, кризис отрасли курорта, крах денежной системы, отчуждение во всем мире, превращение России в страну-изгой, – это все последствия аннексии Крыма, что можно было прочитать по смыслу, естественно, еще в уроках Максимилиана Волошина. Если бы в России политики могли читать правильно «сакральные знаки истории», однако они еще и сейчас не дотянули до уровня поэта Киммерии. Просто мало книг прочитали, и по сравнению с ним слишком мало учились. Поэт писал:

«Мой кров – убог. И времена – суровы.
Но полки книг возносятся стеной.
Тут по ночам беседуют со мной
Историки, поэты, богословы.
И здесь – их голос, властный, как орган,
Глухую речь и самый тихий шепот
Не заглушит ни зимний ураган,
Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот…
Пойми простой урок моей земли:
Как Греция и Генуя прошли,
Так минет всё – Европа и Россия.
Гражданских смут горючая стихия
Развеется... Расставит новый век
В житейских заводях иные мрежи...
Ветшают дни, проходит человек.
Но небо и земля – извечно те же.
Поэтому живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля».

Теперь же России предстоит расплатиться за столь опрометчиво отвергнутый урок киммерийского мыслителя. Хотя вряд ли мир может сложить цену всем тем злодеяниям, которые совершены Россией как на своей территории, так и территориях соседей, хоть бы и в Крыму, за последние три века…

И наконец, можно ответить на вопросы, поставленные в самом начале этой статьи – так был ли Максимилиан Волошин русским патриотом и русским поэтом? Могу успокоить всех, кто уже предположил мои отрицательные ответы, и уже собрался опровергать меня, и доказывать, что Волошин был именно русским поэтом. У меня ответы не отрицательные. Киммерийский затворник, поэт и мыслитель действительно был русским патриотом, Гражданином с большой буквы, и не в пример нынешним шовинистам, готовым втянуть Москву в любую авантюру, ибо он видел благо для России не в том, чтобы приносить несчастья в дома своих соседей и завоевывать все новые и новые земли и моря, а в том, чтобы она становилась все более цивилизованной страной, и всеми усилиями своего интеллекта этого добивался.

Максимилиан Волошин был и действительно русским поэтом, совестью свой земли, потому что его стихи о первой родине России написаны с такой щемящей болью и таким сопереживанием, какого нет в стихах о его второй родине Франции. В конце жизни, однако, Максимилиан Волошин убедился, что все его усилия, как и усилия других реальных патриотов, не оправдываются, и Россия по-прежнему остается кровавым монстром, что она не готова меняться, и он не видел сил, способных ее изменить. Он окончил свою жизнь в 1932 году, и 12 августа погребен на горе Кучук-Енишары на виду не только у Крыма, но на виду у всего мира. А впереди у оставленной им страны, которая неблагодарно отвергла его уроки, были еще такие испытания как Голодоморы, ГУЛАГ, Вторая мировая война, коллапс Крыма после депортации его основного населения, ренессанс Сталинизма. Волошин так хотел, чтобы его Родина и любимая им Киммерия избежали этого, но кто в России когда-нибудь прислушивался к поэту, хотя он там и больше, чем поэт…

Михаил Крылатов, крымский обозреватель

Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.

Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу -- слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.

Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.

Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.

Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.

Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.

Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.

Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.

За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.

Я знал ее такой, а раньше -- целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.